.RU

Елена Радецкая Нет имени тебе… Часть первая Муза - 21


15



На будильнике почти девять утра. Проспала. А ведь собиралась сбегать в магазин и что нибудь приготовить. Дверь в комнату Музы закрыта, безмолвие в квартире полное. И вдруг я подумала, что его нет. А может, и не было. Ведь все, что случилось, иначе чем приступом сумасшествия не назовешь. Тихонько приоткрыла дверь: спит на постели в брюках и рубашке в обнимку с Шагалом. Лицо спокойное, хорошее лицо. Я присела на корточки, разглядывая его. Сумасшествие продолжалось. Дотронулось до плеча, вздрогнул, сел на постели.
– Умывайтесь. Вы помните, как открывать краны и где ваше полотенце? Будем завтракать.
Поджарила гренки, заварила чай с мятой. Мы уселись в кухне за столом, и я с горечью подумала, что со стороны это должно выглядеть, как утро благополучной семейной пары.
– Как вы спали?
– Я смотрел телевизор.
– И что же интересного увидели?
– Интересно все. Только уразуметь трудно.
– А Шагал? Понравился?
– Поначалу нет. Изумил каким то варварством, даже не знаю, как объяснить, хулиганством, уродливостью… Ничего подобного до сих пор не видел. Когда Муза рассказывала о летающих влюбленных, я представлял другое и даже не удивлялся, ведь святые в куполах храмов тоже летают. А сейчас я старался смотреть ее глазами и даже привык к странной манере. У него есть картина «Поэт и Муза», хотя изображен не поэт, а художник за мольбертом… Я подумал, что Шагал похож на гранильщика самоцветов, который хочет дать огранку и предметам, и плоти, и даже воздуху.
– Это кубизм, течение такое в живописи. Вы слышали о кубизме? Вы знаете, кто такой Пикассо? Это очень знаменитый художник. По виду вы интеллигентный человек, как же не слышали?
– В силу причин, о которых я вам сообщил… О многом я не знаю.
Мне было тошно даже представить, что сейчас надо подняться, проделать длинный путь в больницу и провести там рабочий день в трудах, вонище и тяжелых мыслях. Хотелось сидеть вот так, в кухне за столом, вдвоем с пришельцем, и говорить о чем угодно. Однако, помимо невыполнимых мечтаний и преодоления лени (может, это и не лень, а усталость), была еще одна серьезная задача – вытурить пришельца. Не хотела я оставлять его одного в квартире.
– Мне пора по делам, – сказала я, поднимаясь из за стола. Не стала говорить, что иду к Музе, чтобы не пристал, но он и сам догадался.
– Вы собираетесь в больницу? Я должен увидеть ее.
– Но вы же обещали! – возмутилась я. – Ее нельзя волновать. И я вам обещала, что вы увидите ее, если проявите терпение.
– У меня такое чувство, будто я участвую в каком то представлении. Пожалуйста, не обманывайте меня. – Тон просительный. – Она действительно в больнице?
Фэнтези!
Рыцарь отправился на поиски Прекрасной дамы, которой отдал свое сердце. Он готов обойти полсвета, сражаться с драконами и колдунами, чтобы найти ее, омолодить поцелуем и увезти в светлое царство. Хотела бы я, чтобы он был моим рыцарем, чтобы нашел и увел меня хоть к чертовой бабушке?
Во мне мешались любопытство с боязнью, жалость с яростью. Я была убеждена, что больше всего ненавижу непредсказуемость, а сейчас именно она меня интриговала и завораживала. Состояние восторженного ужаса – иначе не назовешь. Не похож он на вольтанутого. И на артиста не похож. Артист бы уже ошибся, не вытянул бы такую роль. А еще есть в нем что то от жертвы. И хотя я не знаю сюжета нашей пьесы, роль жертвы, наверняка, предназначена для меня.
– Мне можно прийти вечером? – спросил он.
Слава богу! Во первых, понял, что надо уйти! Во вторых, собирается вернуться! Если бы не вернулся, я бы загрустила. Не могу больше находиться одна в пустой квартире.
– Конечно. Где же вам ночевать… Приходите в шесть вечера и ждите меня на скамейке перед подъездом.
День я провела как в тумане. Температура у Музы небольшая, состояние считается удовлетворительным, но с утра она была плохая, а к вечеру оживилась. Здравомыслящая баба Шура сказала, что ночью Муза плакала. Ничего удивительного, с ней это часто случается.
– Ты помнишь, кто такой Дмитрий Васильевич Бахтурин? – спросила я у нее.
На лице полное недоумение.
– А мужа своего помнишь?
– Ты про Ванечку? – слабым голосом. Помнит.
– А ты знаешь, кто я?
Молчит, гримаса то ли неудовольствия, то ли укора.
Забрала одежду, в которой ее доставили в больницу, и не знала, что думать: рубашка из тонкого полотна, длинные панталоны с кружевами и на завязках в талии, длинная юбка, туфли, словно из театрального гардероба. Все грязное, юбка порвана. Поинтересовалась, не было ли у Музы кольца. Кастелянша поджала губы и выдала список вещей на тетрадном листе в клеточку.
Конечно, кольцо с нее могли снять еще до больницы.
Дознаваться у Музы об одежде бессмысленно. Еще раз спросила про Бахтурина. Шептала ей на ухо о подворотне, через которую можно попасть в прошлое, о голубиной почте. Нулевой эффект. Молчит, как рыба.
– А почему ты про Ванечку спрашивала? – И вдруг надтреснутым прерывающимся голоском, очень тихо, начинает петь: – Ах, сердце… не выдержит оно такого счастья… ля ля ля…
Да, рулады уже не те, что раньше. Ох, как она заливалась! Это из оперы «Чио Чио сан». В глазах ее слезы. Может, просто слезятся? А может, и в самом деле вспомнила о Ванечке. Потом затихла, заснула. Лицо разгладилось, даже легкий румянец на щеках появился. Наверное, температура повышается.
Не помню я, чтобы прежде она называла отца Ванечкой. Он служил в Риге и часто приезжал. Где ночевал – не знаю, а к нам приходил в гости, меня навещал. К нему в Ригу мы ездили, когда мне было семь лет. Жил отец в однокомнатной квартире, ключи от которой нам выдали соседи. Воспоминания остались смутные.
Знала ли я, что отец умирает? Да я о смерти вообще понятия не имела, и покойника ни разу не видела. Мне кажется, в больнице мы были раза два, и наши посещения напоминали визиты вежливости. Я радовалась, когда отец ко мне приезжал, но ощущение от поездки в Ригу вообще никакими чувствами не окрашено, будто навещала я не папу, а кого то постороннего. Белая палата, бледное лицо, бледные руки на одеяле и бледные некрасивые ногти лопаты, у меня такие же. Лежит на постели тихий, как манекен, почти беззвучно спрашивает, понравилось ли мне в школе, есть ли у меня в классе подружки, добрая ли учительница. Потом Муза говорит: «Нам пора, поцелуй папу». Я встаю на цыпочки, потому что голову от подушки он не может оторвать, и целую его в безжизненную, сухую, словно бумажную, щеку.
Какое то время мы жили в Риге, много ходили по городу, я натерла ногу, и Муза прижигала ее зеленкой и смазывала какой то мазью. Обедали в диетической столовой недалеко от театра оперы и балета, а потом сидели в скверике, и Муза в который раз – я просила ее об этом – рассказывала мне историю Чио Чио сан и лейтенанта американского флота Пинкертона. Муза перемежала повествование печальной и трогательной истории отрывками из оперы, напевая их тихим, проникновенным голосом. И каждый раз мы с Музой плакали над обманутой любовью и верностью.
Муза обещала, что мы обязательно пойдем в театр на «Чио Чио сан». Потом я узнала, что декорации к этому спектаклю рижского театра делала бабушка. Но на спектакль мы так и не попали, может, в те дни его не было в репертуаре, а мы уехали, так и не дождавшись. Мы и похорон не дождались.
На «Чио Чио сан» (в декорациях Константина Коровина) я впервые попала через много лет, в Ленинграде. Пошла в театр одна, похоже, рассматривала этот поход как культовый, возможно, хотела оживить давно ушедшее. Однако меня очень раздражила публика: было много моряков в форме, иностранцев и молодых пар, которым, казалось, до оперы дела нет, им хочется целоваться и обжиматься, а на улице холодно и некуда деться. Все, что происходило на сцене, поразило старомодной пропыленной искусственностью. Естественен был только ребенок – сын японки и Пинкертона. Он сидел на ковре с соской во рту и катал туда сюда игрушечный автомобильчик, а потом завороженно смотрел в рот певице. В общем, не получилось встречи с прошлым.
Отец очень любил Музу, развелись по ее инициативе, а встретились вновь, когда она, сменив несколько мужчин, мыкалась в одиночестве. Муза благосклонно посмотрела на предложение снова выйти за него замуж. Родилась я, но брак не скрепила. Муза снова потребовала развода, они разъехались, хотя официально не развелись и ни за кем, кроме отца, она замужем не была. А у отца и гражданского брака не было.

* * *



Муза заснула на спине, поэтому храпела, но я не беспокоила ее, не переворачивала на бок. За окном больничный сад, за его забором гаражи и автомастерские, еще дальше – широкий проспект, а за ним длинный фасад 15 этажного дома. По всему его верху, под карнизом, гигантскими буквами написано: «Спасибо, любимая, за дочу!» В нашей больнице не только неврологическое отделение, родильное тоже есть, и окна любимой, когда то родившей дочу, видимо, выходили на эту сторону. Краска потускнела от времени, облупилась, но надпись до сих пор хорошо видна. Я читаю ее каждый день и думаю: как же этот парень забрался на такую высоту? В строительной люльке с крыши спускался? Еще думаю: вот бы посмотреть на него. А еще: где он сейчас, где его любимая и где доча, вместе ли они? Доча уж, наверное, выросла. Разное бывает продолжение у счастливого начала.
Сильно всхрапнув, Муза проснулась. Была половина пятого. Ужина я не стала ждать. Влила в нее стаканчик йогурта, поменяла памперс, померила температуру и отвалила. По дороге заскочила в магазины и накупила еды.

16



На скамейке перед подъездом моего постояльца не было, и я испугалась: вдруг он больше не придет? А может, сидит на ступеньках перед дверью, как вчера? На это я не рассчитывала. Сама рухнула на скамейку, как то внезапно кончились силы. Вообразила, что он пошел искать подворотню, нашел ее и провалился в свое прошлое. Еще я вспомнила, что у него нет денег.
Поднялась к себе. И на лестнице его нет. В квартире тихо, пусто, уныло. Бросила сумки в прихожей, не потрудившись разгрузить. Встала у окна кухни, закурила. Листва уже летняя, но еще чистая, глянцевая, шелково колышется. Совершенно равнодушная ко мне природа! Кромешное одиночество! Один мобильник, включаясь после набора пин кода, пишет на экране: «Я Вас люблю!»
Когда раздался телефонный звонок, я решила, будто это он, пришелец, хотя не мог он позвонить! Разумеется, не мог. Это был директор Музея фотографии по фамилии Ситник. Обещала перезвонить ему через неделю, про ящики со стекляшками негативами не сказала. Сначала надо самой посмотреть, что там такое. Я давно хотела куда нибудь их пристроить, в музей города или в городской фотоархив, но Муза не позволила бы.
Прямо вслед за фотографом позвонила Валька. Завтра она пойдет к Музе. Я ей уже все рассказала и дорогу до больницы расписала, теперь какие то мелочи уточнили. Конечно, она вряд ли представляет, каково в этой больнице находиться, но уверяет, что я могу не беспокоиться. И это правда: эта сказала – эта сделает.
На скамейке перед подъездом пристроились подростки с пивными баночками. Закурила новую сигарету. А в общем то, ничего страшного: кроме мобильника, меня любит Валька. А еще я нужна двум людям. Не важно, что они этого не осознают, но пока я с ними, пока я забочусь о Музе и не выпускаю из своего сердца Машку, я не одинока.
Звонок в дверь. Сердце замерло, потом застучало, как сумасшедшее. Немного переждала, прежде чем открыть. Пусть это будет не соседка! Пусть это будет…
Он пришел!
С неизвестно откуда взявшейся энергией я разобрала сумки и занялась готовкой, будто у меня снова появилась семья.
– Где же вы ходили целый день? – спросила виновато. – Я не сообразила, что у вас даже денег на автобус нет…
– Я привык пешком, и дорога мне известна. По Садовой шел, в Коломну.
– Ничего себе маршрутик! Вы жили в Коломне?
– Она там жила…
– Нашли этот дом?
– Ничего похожего.
Я отбила, нашпиговала чесноком и запекла в духовке свинину, сделала салат. Рассказала ему о бабушке, о Канунниковой, для которой я должна подобрать материалы, а также о Вальке, которая заменит меня в больнице.
– Жаль, что я не смогу вас заменить. А быть может, смогу?
– Нет, разумеется. Вот с архивом помочь сможете. У нас не осталось бабушкиных ранних работ. Сейчас они очень ценятся, особенно работы двадцатых – начала тридцатых годов. Это называется русский авангард. В Русском музее есть ее картины, одна в постоянной экспозиции. Есть ее картины и в других музеях, в частных коллекциях, многие за границей. Хотелось бы знать судьбы этих картин, как и почему они оказались у совершенно незнакомых людей, как попали в Прагу, в Берлин, в Америку? Кое что узнала от Канунниковой, возможно, какие то сведения удастся почерпнуть из писем.
После ужина я вывалила на пол в комнате Музы содержимое нижнего ящика комода. Бумаги в ящике лежали навалом, и в основном здесь были рисунки разного формата, в папках и без папок, некоторые помяты, какие то испачканы губной помадой, были и такие, поверх которых шли детские каракули Музы (а может, мои?). Были здесь картоны и маленькие холсты без подрамников. Встречались школьные рисунки Музы, а также брошюры, газеты, номера журналов разных лет, отдельные их страницы и обложки, газетные и журнальные вырезки. Среди вороха бумаг я выловила и спрятала старый бюстгальтер и зубные протезы, а какие то мелочи, вроде веера, театрального бинокля, конфетных коробок с коктебельскими яшмовыми голышами, ракушками, пуговицами, порванными бусами, сломанными брошками и пр. определила на дно пустого ящика. Я и раньше знала, как организовать работу, просто от одной мысли о ней у меня опускались руки, теперь же я чувствовала неожиданный прилив сил. Объяснила, что для начала нам предстоит грубая сортировка: рисунки в одну стопу, всякая печатная продукция – в другую, документы – в третью, фотографии – в четвертую, а письма – в пятую. Попавшиеся на глаза письма от любовников Музы и прочий ее бумажный хлам я тут же возвращала в опустошенный ящик комода. Принесла картонные коробки для остальных писем и фотографий, чтобы их внимательно просмотреть, а кое что и прочесть. Я не надеялась, что у нас так здорово пойдет дело. Похвалила его:
– Вы бесценный архивариус. С вами все получается ловко и аккуратно.
– Последний год я тем и занимался. Разбирал архив друга, ученого орнитолога. Но там мне хорошо был знаком предмет, а здесь я невежда, иногда даже не понимаю, в чем ценность того или иного рисунка.
– Для технической работы это не так уж важно.
Обработав содержимое нижнего ящика, взялись за средний. Здесь дело пошло медленнее. Основная его часть состояла из писем, поздравительных открыток, фотографий, старых удостоверений, пригласительных билетов, ресторанных меню, каких то записей в тетрадках, ветхозаветных аптечных и кулинарных рецептов. Лежала тут коробка с театральным гримом и пояс от шелкового халата Музы, который она носила, когда мне было лет пятнадцать. Матовый стеклянный флакончик от духов в виде кремлевской башни и граненая коробочка «Лель» – из под пудры. В конверте из крафт бумаги – завивающаяся бубликом бронзовая прядь волос Музы, перевязанная розовой ленточкой, хранящаяся, наверное, с ее отроческих лет. И еще масса всякого барахла.
Я показала ему молодых прабабку и прадеда на дореволюционных фотках, наклеенных на картон с адресами фотоателье. Были на фотографиях и давние знакомые, канувшие в вечность. Например, хахаль Музы – Мичиган. Настоящая его фамилия была Мичигин, а Мичиган – прозвище. Так его и звали; наверное, поэтому имя его я не смогла вспомнить. Лева? Леня? Леша? Мичиган не оставил у меня хороших воспоминаний.
А вот и Костик. Он сиганул с обрыва в реку, но летел явно не ласточкой, а раскорякой. Так и остался запечатлен.
Костик был лучшим из всех мужчин Музы. Сейчас, если живой, – дряхлый старик, а был красавец, атлет. Энергия – через край, громкоголосый, шумный и с юмором, правда, хамоватый. У него была машина, что в те времена являлось предметом роскоши, и он был лихачом. Муза боялась с ним ездить, он гонял как сумасшедший, иногда руль держал одним пальцем, разыскивая под ногами пачку «Беломора» и попутно рассказывая очередную невероятную историю. Не знаю, действительный это был случай или анекдот, только однажды Костик, якобы, загнал пешехода на дерево. Тот увидел, как на дикой скорости на него летит машина и, отскочив на тротуар, полез на ствол.
– Это Костик, – сказала я мстительно. – Всего их было тринадцать вместе с отцом. Если я не ошибаюсь.
– Давайте не будем об этом говорить, – сухо и твердо сказал он.
– Если вы думаете, что я лгу, вот они, доказательства. Можете почитать.
Я взвихрила фотографии и письма в конвертах и без конвертов, которые набросала в нижний ящик комода.
– Интересно, за кого вы меня принимаете? – Смотрел внимательно, спросил удивленно, но без обиды или укоризны.
– Сама не знаю, – потерянно ответила я. – В том то и дело, что я не знаю, за кого вас принимать.
Между тем за вечер удалось перелопатить два ящика, прямо таки ударный труд. Этюды, эскизы, рисунки – все это нужно было разбирать с Канунниковой. Картонки с фотографиями и письмами отнесла к себе в комнату – сама просмотрю. Сказала, что на сегодня – баста.
Мы пили чай, и я продолжала вводить его в курс дела. Дала журнал «Театр» с первой статьей о бабушке и обещала найти книгу «Русский авангард», она, наверное, в комнате Машки.
– Почему вы не называете меня по имени? – спросил он.
– А как мне вас звать? Может, папой?
– Зовите Дмитрием.
Почему то я не способна контролировать свои хамские и не к месту иронические высказывания, а задним числом это меня смущает и расстраивает. Ведь он ни словом, ни взглядом меня не обидел. Кстати, он несколько раз назвал меня Любовь Ивановной, а я просила – без отчества, после чего он вообще заткнулся.
– Хорошо, – сказала я с возможной доброжелательностью. – Буду звать вас Дмитрием, а вы меня – Любой. У нас же общая… (чуть не сказала – Муза) работа. Общая работа сближает. Договорились?
Он кивнул.
Завтра я буду читать письма, а он – книжонки, журналы, газеты и вырезки, на предмет каких нибудь упоминаний о бабушке или деде. Объяснила ему, что книги и журналы надо внимательно листать, может оказаться, что в них напечатаны дедовы фотографии. Они должны быть подписаны.
– О дедушке я мало что знаю. Они с бабушкой вместе поступили в училище Штиглица и тогда же поженились.
– Да, Муза рассказывала. Он оставил учебу, чтобы работать и кормить семью.
– По моим данным, учебу он оставил совсем по другой причине.
Снова не сдержалась. Когда Дмитрий упоминал Музу, во мне все восставало, словно взбаламученный ил со дна, поднимались раздражительность, язвительность и прочая гадость. Конечно, он не виноват, нечего на него крыситься. Но кто защитит бабушку?
Из училища дед ушел потому, что ему недостало таланта. Он трезво оценил обстановку и занялся фотографией. Сначала в ателье вкалывал, потом в газетах и журналах, но главная его работа была в Леннаучфильме. И не рисовал он никогда ничего, насколько мне известно, кроме картинок для Музы. Когда она была ребенком, дед изрисовывал для нее целые альбомы – приключения разных зверюшек, настоящие комиксы, о которых в те годы у нас не слыхали.
– Ладно, проехали. А про аресты Муза рассказывала?
– Вы много курите, – неожиданно сказал он.
– Это не самый ужасный мой недостаток.
– Я не в качестве осуждения. Ни в коей мере. Не разрешите и мне попробовать?
Надо было видеть, как он курил сигарету. Запах ему понравился, а табак показался сеном.
– Сигареты на столе, курите, когда захочется. Завтра куплю вам что нибудь позабористее. «Беломорканал».
– Ваш дед был диссидентом? – осторожно спросил он.
Значит, так сказала ему Муза! Крыша у нее поехала, что ли?
– Вы знаете, кто такие диссиденты? – тоже осторожно спросила, чтобы не спугнуть его.
– Это люди, которые выступали в защиту прав человека…
– Да, только они появились гораздо позже. А дед сидел при Сталине. При Сталине сажали всех, ни за что, обвиняли в шпионаже и вредительстве. Вы знаете, что половина страны в лагерях сидела? И мой дед попал в эту мясорубку. Первый раз его арестовали в начале тридцатых годов и сослали в Ярославль, но был он там недолго. Второй раз арестовали перед войной. Говорят, не признался, в чем его обвиняли, и это его спасло. Его отправили в так называемый исправительно трудовой лагерь, а потом – в другой, он был в разных лагерях, не знаю в каких. Последним был Алтайлаг, а освободился с поражением прав, то есть не мог жить, где захочет. Там же, на Алтае, он и остался.
– А бабушка к нему на Алтай не хотела поехать?
Спрашивает осторожно, будто не в курсе. А ведь Муза ему рассказала, и, конечно, рассказала шиворот навыворот.
– Вы думаете, что бабушка к деду не поехала и поэтому они развелись?
– Мне так представлялось.
– Нет, дело в том, что у дедушки была не одна бабушка. Человек он был красивый и обаятельный, женщины его любили, и он их тоже любил. Еще до второго ареста бабушка с дедом не жили как муж и жена, но обитал он здесь, в нынешней комнате моей дочери. А потом, когда дед прошел лагеря, бабушка, насколько мне известно, захотела начать все заново. Она воображала, что и дед мечтает о том же, и поехала к нему с Музой. Но на поселении дед жил уже с другой женщиной, с которой познакомился в лагере. Там были смешанные лагеря, то есть в заключении находились и мужчины, и женщины. Можете представить себе картину: приезжает жена с ребенком, а он – с другой! Впрочем, эта другая была хорошей женщиной. Вместе с ней дед вернулся в Ленинград, но жили они, конечно же, в другом месте. С бабушкой дед никогда контактов не прерывал, он даже приходил сюда в гости с новой женой, а потом бабушка с ней ходила к нему на кладбище. Интеллигентные были люди…
Я ужасно устала и даже не физически, а морально. Я от него устала, от Дмитрия. Сказала, что его ждет книжный шкаф и телевизор для получения полезной информации, и не удержалась – с ехидством сказала. Он с готовностью удалился.
1 ... 17 18 19 20 21 22 23 24 ... 32 2010-07-19 18:44 Читать похожую статью
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © Помощь студентам
    Образовательные документы для студентов.