.RU

Глава 17 - Предатель памяти

Глава 17


Либби Нил решила сказаться больной и не пойти на работу. Она ясно представляла себе последствия: у Рока Питерса случится истерика и он пригрозит удержать ее зарплату за неделю, хотя это как раз ничего не значило — он и так недоплатил ей за последние три недели; впрочем, ей было наплевать. При расставании с Гидеоном прошлым вечером она надеялась, что он спустится к ней в квартиру после того, как легавый уберется восвояси. Он не пришел, из-за чего она спала отвратительно и чувствовала себя с утра совершенно больной. Так что не сильно она и соврала про то, что заболела.
Проснувшись, она часа три бродила по квартире в спортивных штанах и футболке, сжимая ладони и напряженно прислушиваясь к тому, что происходит этажом выше — не проявит ли себя Гидеон каким-нибудь шорохом или стуком. Наконец она отчаялась получить какие-либо результаты путем подслушивания. Хотя какое же это подслушивание, если она всего лишь хочет узнать, проснулся Гидеон или нет, в порядке ли он? Либби решила лично удостовериться в том, что он жив и здоров. Вчера он был совершенно разбитым еще до прихода полиции. Кто знает, в каком состоянии он оказался после того, как коп отвалил?
Надо было сразу подняться к нему, сказала себе Либби. Соображения насчет того, почему она не сделала этого раньше, она старалась не пускать к себе в голову, хотя сама мысль о том, что это следовало сделать, закономерно вела к подобному вопросу.
Он напугал ее. У него явно что-то с головой. Когда она говорила с ним в сарае и потом в кухне, он что-то отвечал ей — и все же был где-то совсем в другом месте. Она даже подумала, не позвонить ли в психушку или еще куда. Просто чтобы его проверили. Вот почему весь вечер она провела перед телевизором, гадая, не потому ли она чувствует себя предательницей но отношению к нему и не потому ли не решается пойти и посмотреть ему в глаза. Придя к выводу, что, скорее всего, так оно и есть, Либби окончательно расстроилась и съела два больших пакета попкорна с чеддером, которые ей были вовсе ни к чему, спасибо большое, и в результате пошла спать одна. Всю ночь она воевала с подушками и одеялами с перерывами на цветные, широкоформатные кошмары.
Потоптавшись по квартире, поискав в холодильнике пакет с сельдереем, чтобы отчетливее осознать вину за вчерашний попкорн, и посмотрев некоторое время ток-шоу о женщинах, вышедших замуж за мужчин, которые им в сыновья годятся, а некоторые даже во внуки, Либби поднялась по лестнице, чтобы найти Гидеона.
Она обнаружила его на полу в музыкальной комнате. Он сидел под окном, подтянув колени к груди и опустив на них подбородок, всей своей позой и видом напоминая обиженного ребенка, ни за что получившего от родителей нагоняй. Вокруг него были раскиданы бумаги, оказавшиеся при ближайшем рассмотрении ксерокопиями газетных статей, посвященных исключительно одной теме. Значит, он снова ездил в новостную библиотеку.
Гидеон не взглянул на нее, когда она вошла в комнату. Он был весь поглощен статьями, лежащими вокруг него, и Либби даже подумала, что он вообще не слышит ее. Она окликнула его по имени, но он не отреагировал, только начал тихонько покачиваться вперед-назад.
Нервный срыв, встревожилась Либби. Совсем съехал с катушек. Выглядел он действительно как сумасшедший. Одет в то же самое, что носил вчера, отметила она, а значит, и спать не ложился.
— Эй, — осторожно сказала она. — Что с тобой, Гидеон? Ты снова ездил в библиотеку? Почему мне не сказал? Я бы отвезла тебя.
В глаза ей бросились заголовки статей, копии которых Гидеон веером разложил перед собой. Она увидела, что британские газеты, следуя присущей всей стране склонности к ксенофобии, набросились на няню с ржавым тесаком. Если она называлась не «немкой», то «бывшей коммунисткой, чья семья при просоветском режиме обладала большим достатком» («Ага, скажите еще 'подозрительно большим достатком"», — сардонически хмыкнула Либби). Одна газета раскопала информацию о том, что дед Кати Вольф был членом нацистской партии, а другой печатный орган отыскал снимок ее отца с плакатом в руках, орущего с агрессивным видом что-то вроде «Зиг хайль!», как и положено члену гитлерюгенда, или как там называлась гитлеровская организация молодежи.
Либби поразилась, как эти неутомимые газетчики умеют выдоить из любой истории все до последней капли. Ей казалось, что таблоиды вытащили на всеобщее обозрение жизнь каждого человека, имевшего хоть малейшее отношение к смерти Сони Дэвис, к суду и к осуждению ее убийцы. Под этот микроскоп попала домашняя учительница Гидеона, жилец, снимавший у Дэвисов комнату, а также Рафаэль Робсон, оба родителя Гидеона, его дед и бабушка. И даже после суда всякий, кто хотел заработать денег, бежал в газеты продавать свою версию событий.
Так, из тени повылезали люди, имевшие что сказать о жизни няни. «Читатель, я была няней, и это был ад» — гласил один заголовок. А те, кто не имел опыта работы с детьми, желали поделиться опытом общения с немцами. «Разделенная нация, говорит бывший житель Берлина» — кричали буквы с другого листа. Но больше всего газеты и их читателей интересовал вопрос, зачем семье Дэвисов вообще понадобилась няня для младшей дочери.
Эта тема рассматривалась с разных точек зрения. Одни журналисты обсуждали размер оплаты труда немецкой девушки (сущие гроши, поэтому неудивительно, что в конце концов она утопила несчастное дитя) и приводили для сравнения заработок высококвалифицированной няни из северных районов страны (целое состояние, что заставило Либби задуматься о смене профессии, и как можно скорее), составляя свои лукавые статейки таким образом, чтобы у читателей складывалось впечатление, будто Дэвисы получили ровно то, что заслужили за свои жалкие пенни. Другие разглагольствовали о причинах, побудивших мать семейства оставить детей на чужих людей и пойти работать «вне дома». Третьи рассуждали о родительских ожиданиях, ответственности и любви в семье с неполноценным ребенком. С особенным тщанием разбирался вопрос о том, как поступить с ребенком, родившимся с синдромом Дауна. Перечислялись и критиковались на разные лады все варианты, имеющиеся у родителей такого ребенка: отдать его на усыновление другим людям, сразу отказаться от него, положившись на заботу государства, посвятить ему всю свою жизнь, научиться справляться с проблемой, обращаясь за помощью извне, вступить в группу поддержки, стоически делать вид, что все нормально, обращаться с ребенком как со здоровым и так далее, и так далее.
Либби и не подозревала, в каком аду оказались все, кто был причастен к смерти маленькой Сони Дэвис. Ее рождение само по себе было испытанием, но любить ее — потому что они ведь любили ее, верно? — а потом потерять таким ужасным образом, да еще стать развлечением и предметом обсуждения всей страны, когда каждая подробность ее жизни и жизни всей семьи стала известна всем и каждому… Фу, думала Либби, как они вообще справились со всем этим?
Не слишком хорошо, если судить по состоянию Гидеона. Он слегка переменил позу, уткнувшись в колени лбом, и продолжал медленно раскачиваться.
— Гидеон, как ты себя чувствуешь? — спросила Либби.
— Теперь я не хочу помнить то, что я помню, — ответил он ей глухо. — Не хочу думать. Но не могу остановиться. Я вспоминаю. Думаю. О, как хочется вырвать мозг из головы!
— Скажешь, куда выбросишь, — я подберу, мне пригодится, — пошутила Либби. — Но может, начнем с того, что выбросим все эти бумаги в мусор? Ты всю ночь их читал? — Она нагнулась и стала собирать ксерокопии. — Неудивительно, что ты никак не можешь отвлечься от них.
Гидеон схватил ее за руку.
— Не трогай!
— Но ведь ты не хочешь думать…
— Нет! Я прочитал все от начала до конца и теперь хочу понять, как человек может продолжать существовать… хотеть существовать… Ты только взгляни на это, Либби. Нет, ты только взгляни. Теперь мне все стало понятно. И это понимание убивает меня.
Либби попробовала посмотреть на раскиданные листы глазами Гидеона. Из них он узнал свое прошлое двадцатилетней давности, и все это время его берегли от знания о том, как пережила его семья тот кошмарный период. С особой остротой она увидела почти неприкрытые нападки на его родителей, поняла, в каком свете представляются ему теперь его отец и мать. Его мать. Либби вдруг пришла в голову мысль, которая, несомненно, уже пришла и Гидеону: его мать могла уйти из семьи из-за этих самых газет. Она могла поверить написанному, тому, что она не подходит для роли матери. То есть только теперь Гидеон начинает понимать свое прошлое. Да уж, тут можно сорваться с катушек!
Не умея думать молча, Либби собиралась высказать все это Гидеону, но он неожиданно поднялся на ноги. Сделал два шага, покачнулся. Она подскочила и схватила его за руку.
— Мне надо еще раз увидеть Крессуэлл-Уайта, — сказал он.
— Кого? Того юриста?
Он заковылял из комнаты, нащупывая в карманах ключи. Образ Гидеона за рулем поверг Либби в ужас и заставил ее поспешить вслед за музыкантом. В прихожей она схватила с вешалки его кожаную куртку и по тротуару побежала за Гидеоном к его автомобилю. Рукой, дрожащей, как у древнего старца, он попытался вставить ключ в замок. Либби набросила ему на плечи куртку и сказала:
— Ты за руль не сядешь. Ты врежешься в кого-нибудь, еще не доехав до Риджентс-парка.
— Мне надо в Темпл.
— Отлично. Круто. Куда угодно. Только поведу я.
На протяжении всей поездки Гидеон молчал. Он просто смотрел вперед. Его колени судорожно постукивали друг о друга.
Он вышел из машины в тот же миг, как она выключила зажигание неподалеку от Темпла, и зашагал по улице. Либби закрыла машину и бегом пустилась за ним, догнав его только на другой стороне улицы, у самого входа в святую святых юристов.
Гидеон привел ее к зданию, в котором они были в прошлый раз, — к кирпичному дому с отделкой камнем, стоящему на краю маленького садика. Гидеон вошел в узкую черную дверь, по обе стороны от которой висели черные деревянные пластины с именами юристов, имеющих офисы внутри здания.
В приемной Крессуэлл-Уайта им пришлось подождать, когда в его расписании появится свободная минутка. Они молча сидели на черном кожаном диване, разглядывая персидский ковер на полу и медную люстру под потолком. Вокруг них непрестанно и тихо звенели телефоны; звонки принимали несколько служащих, работающих за столами напротив дивана.
Минут через сорок Либби, погруженная в глубокомысленную проблему изначального предназначения дубового комода (уж не ночные ли горшки в нем хранили?), услышала властный голос:
— Гидеон!
Она поднялась и вместе с Гидеоном увидела выходящего из дверей самого Бертрама Крессуэлл-Уайта. Он пришел, чтобы лично проводить их в свой угловой кабинет. В отличие от их предыдущего визита, о котором они договаривались заранее, кофе им не предложили, хотя камин горел, сражаясь со стылым воздухом, заполнившим кабинет.
Перед их появлением юрист был занят работой над каким-то документом. На мониторе компьютера до сих пор светился печатный текст, на столе лежали раскрытые шесть или семь томов, а также несколько папок, на вид очень старых. В одной из них лежала черно-белая фотография женщины. Это была блондинка с коротко стриженными волосами и плохой кожей, у которой на лице было написано: «Не связывайтесь со мной».
Гидеон увидел фотографию и спросил:
— Вы пытаетесь вытащить ее из тюрьмы?
Крессуэлл-Уайт закрыл папку, жестом указал своим посетителям на стулья рядом с камином и ответил:
— Будь моя воля и будь в нашей стране другие законы, она была бы повешена. Это чудовище. А все свое свободное время я посвящаю изучению таких чудовищ.
— Что она сделала? — спросила Либби.
— Убивала детей и бросала их тела в болота. Ей нравилось записывать на магнитофон их мучения. Перед тем как убить, она и ее приятель издевались над ними.
Либби сглотнула. Крессуэлл-Уайт глянул на часы с недвусмысленным выражением лица, но смягчил свое действие, обратившись к Гидеону со словами:
— Я слышал о вашей матери в новостях по радио. Глубоко сочувствую вам. Полагаю, ваш визит в какой-то степени связан с этим. Чем могу быть полезен?
— Мне нужен ее адрес.
Гидеон произнес это так, как будто всю дорогу от Чалкот-сквер только об этом и думал.
— Чей?
— Вы ведь должны знать, где она сейчас. Вы ее упрятали за решетку, так что вам должны были сообщить, когда ее выпустили, а я знаю, что она на свободе. Я пришел только за этим. За ее адресом.
Либби мысленно сказала ему: «Эй, Гид, поосторожней-ка здесь».
Крессуэлл-Уайт, очевидно, подумал примерно то же самое, только выразил это по-другому. Он свел брови и спросил:
— Вы спрашиваете меня про адрес Кати Вольф?
— Он у вас есть? Я уверен, что есть. Неужели ее отпустили, не сообщив вам, куда она направляется?
— Зачем вам нужен ее адрес? Не примите мои слова за подтверждение того, что он мне известен.
— Ей кое-что причитается.
Либби подумала: «Ну, это уж совсем через край». Тихо, но настойчиво она шепнула ему:
— Гидеон, что ты! Это же дело полиции, не твое.
— Она вышла из тюрьмы, — продолжал Гидеон, обращаясь к судье, как будто Либби ничего не говорила. — Она вышла из тюрьмы, и ей причитается. Где она?
— Я не могу вам этого сказать. — Крессуэлл-Уайт нагнулся вперед, потянувшись к Гидеону. — Я знаю, что вы понесли тяжелейшую утрату. Вся ваша жизнь, вероятно, была процессом восстановления после того, что она совершила. Богу известно, что время, проведенное ею в тюрьме, ни на йоту не уменьшило ваших страданий.
— Я должен найти ее, — сказал Гидеон. — Это единственный способ.
— Нет. Послушайте меня. Это неверный путь. О, это кажется правильным, и я понимаю ваши чувства: вы бы проникли в прошлое, если бы могли, и разорвали бы ее на части до того, как все произошло, чтобы не дать ей нанести вред, который в реальности она причинила вашей семье. Но этим вы добьетесь столь же мало, сколь мало добиваюсь я, когда слышу вердикт присяжных; да, я знаю, что выиграл, но в то же время я проиграл, ведь я ничего не могу сделать, чтобы вернуть мертвого ребенка. Женщина, забирающая жизнь у ребенка, — это худшая разновидность демонов, потому что она могла бы давать жизнь, а не отбирать. Отбирая жизнь, когда ты можешь подарить ее, ты совершаешь преступление более тяжкое, чем какое-либо другое, и для него ни одно тюремное заключение не будет слишком долгим, ни одно наказание — даже смерть — не будет достаточным.
— Нужно все исправить, — сказал Гидеон. В его голосе было не столько упрямство, сколько отчаяние. — Моя мать мертва, разве вы не понимаете? Необходимо исправить то, что случилось, и это единственный способ. У меня нет выбора.
— Есть, — возразил Крессуэлл-Уайт. — Вы можете выбрать иной путь, чем тот, по которому пошла она. Вы можете поверить тому, что я говорю вам, потому что мои слова основываются на десятках лет опыта. Для такого рода вещей, Гидеон, мести не существует. Даже в те времена, когда смерть была законной и возможной, она и тогда не являлась отмщением.
— Вы не понимаете.
Гидеон закрыл глаза, и Либби испугалась, что он сейчас заплачет. Она хотела сделать что-нибудь, чтобы не дать ему расклеиться и еще больше унизить себя в глазах человека, который практически не знал его и, следовательно, не мог понять, как тяжело дались Гидеону последние два месяца. Но еще ей хотелось как-то сгладить ситуацию, на тот дурацкий случай, если с немецкой девицей действительно что-то случится в ближайшие несколько дней, ведь тогда Гидеон станет первым человеком, на кого падет подозрение после таких высказываний прямо в Темпле. Не то чтобы она думала, будто Гидеон в самом деле может сделать что-нибудь эдакое. Он всего лишь говорит, он ищет что-нибудь, отчего ему станет легче, отчего ему перестанет казаться, будто его мир разваливается на куски.
Негромким голосом она обратилась к юристу:
— Он не спал всю ночь. А в те ночи, когда умудряется заснуть, ему снятся кошмары. Он видел ее, понимаете, и…
Крессуэлл-Уайт выпрямился и стал уточнять детали, явно насторожившись:
— Катю Вольф? Она связывалась с вами, Гидеон? Условия ее освобождения запрещают ей связываться каким-либо образом с членами вашей семьи, и, если она нарушила эти условия, мы сможем…
— Нет-нет. Свою маму, — остановила судью Либби. — Он видел свою маму. Но он не знал, кто она такая, потому что не видел ее с самого детства. И это не дает ему покоя с тех самых пор, как она… как ее… то есть… убили.
Она опасливо глянула на Гидеона. Его глаза по-прежнему были закрыты, он мотал головой из стороны в сторону, как будто не хотел верить, что с ним все это происходит, что он оказался в таком положении, когда ему приходится умолять юриста, которого он даже не знает, нарушить какое-то правило и выдать нужную Гидеону информацию. Этот юрист ничего ему не скажет, Либби даже не сомневалась. Крессуэлл-Уайт ни за что не станет подносить Гидеону няню-немку на блюдечке и рисковать тем самым собственной репутацией и карьерой. Это и к лучшему, между прочим. Чтобы окончательно испортить свою жизнь, Гидеону только и не хватает получить доступ к женщине, убившей его сестру и, может быть, его маму.
Однако Либби всей душой понимала, что он чувствует, по крайней мере ей казалось, что она понимает. Ему кажется, будто он упустил единственный шанс хоть как-то искупить некий свой грех, за который ему приходится расплачиваться потерей музыки. Да, вот к чему все в конце концов сводится — к его скрипке.
Крессуэлл-Уайт произнес:
— Гидеон, Катя Вольф не стоит того времени, какое потребуется на ее поиски. Эта женщина показала, что она не способна на раскаяние, она была так уверена в своей безнаказанности, что даже не пыталась объяснить или оправдать свои действия. Ее молчание говорило: «Пусть сами доказывают, что у них есть против меня дело», и только когда стали всплывать все факты — старые травмы на теле вашей сестры, которые зажили без лечения, только подумайте! — и когда она услышала приговор, только тогда она решила, что нужно защищать себя. Только представьте себе, каким должен быть человек, который отказывается от сотрудничества, отказывается отвечать на элементарные вопросы по делу о смерти ребенка, находившегося под ее присмотром. Сделав свое первое и последнее заявление, она не проронила ни слезинки. Она и сейчас не плачет. Этого от нее никто не дождется. Она не такая, как мы все. Те, кто убивают детей, не люди.
Либби с тревогой и надеждой ждала, какое впечатление произведет пламенная речь Крессуэлл-Уайта на Гидеона. Однако когда он открыл глаза, поднялся и заговорил, ее охватило отчаяние.
— Дело вот в чем: раньше я не понимал, а теперь понял. — Он говорил так, будто слова Крессуэлл-Уайта для него ничего не значили. — И я должен найти ее.
Он двинулся в сторону двери, подняв руки ко лбу, как будто собирался осуществить наконец свое намерение — вырвать мозг из головы.
Крессуэлл-Уайт сказал Либби:
— Кажется, он нездоров.
На что она ответила:
— А то, — и пошла вслед за Гидеоном.
Дом Рафаэля Робсона в Госпел-Оук стоял на одной из самых оживленных улиц района. Он оказался огромным, обветшалым эдвардианским зданием, срочно требующим ремонта. Садик по фасаду прятался за живой изгородью из тиса; подойдя ближе, Линли и Нката увидели, что частично он уже засыпан гравием, превращаясь в паркинг. На гравии стояли машины — грязный микроавтобус, черный «уоксхолл» и серебристый «рено». Линли сразу определил, что «уоксхолл» недостаточно стар, чтобы попасть под подозрение в двух наездах.
Они стояли на крыльце перед входной дверью, когда из-за угла здания вышел человек и, не замечая их, направился к серебристому «рено». Линли окликнул его, и мужчина остановился, замерев с протянутой рукой, в которой болтались ключи от автомобиля.
— Вы не Рафаэль Робсон, случаем? — спросил его Линли и показал свое удостоверение.
Мужчина был непривлекателен. Волосы мышиного цвета были тщательно зачесаны от левого уха через весь череп направо, отчего волосы и лысина под ними напоминали неудачный рисунок акварелью — криво нарисованную решетку. Его кожу покрывали пятна — последствия слишком частых отпусков, проводимых на Средиземноморье в августе, а плечи густо усыпала перхоть. Он бросил равнодушный взгляд на удостоверение Линли и сказал, что да, он и есть Рафаэль Робсон.
Линли представил Нкату и спросил Робсона, нельзя ли пройти с ним куда-нибудь, где можно поговорить несколько минут. Прямо за живой изгородью с шумом и визгом проносились автомобили. Робсон сказал, что да-да, конечно. Не проследуют ли детективы вслед за ним…
— Переднюю дверь перекосило, — пояснил он. — Мы ее пока не успели заменить. Придется обойти дом.
Дом они обошли по кирпичной дорожке, которая вела в довольно большой сад. К сожалению, сад зарос травой и сорняками, цветочные бордюры давно потеряли форму и вид, а торчавшие тут и там деревья не подстригались годами. Под ними гнили мокрые листья, присоединяясь в земле к своим собратьям предыдущих сезонов. Посреди этого хаоса и запустения стояло, однако, новенькое здание. Робсон заметил, что Линли и Нката поглядывают на постройку, и пояснил:
— Это наш первый проект. Тут мы делаем мебель.
— Делаете?
— Восстанавливаем. Также мы планируем заняться домом, восстановление и продажа мебели дают нам кое-какие средства. Но чтобы отреставрировать такой дом… — он кивнул в сторону впечатляющего здания, — потребуется целое состояние. Как только у нас накапливается сумма, достаточная на ремонт одной комнаты, мы ремонтируем ее. И так тянется уже целую вечность, но мы никуда не торопимся. К тому же, когда все вместе работают над одним и тем же проектом, возникает некий дух товарищества. Так мне кажется.
Линли удивился слову «товарищество». Он думал, что Робсон говорит о своей жене и семье, но «возникновение духа товарищества» предполагало нечто иное. Он вспомнил машины, стоящие перед домом, и спросил:
— У вас здесь коммуна?
Робсон отомкнул заднюю дверь и распахнул ее, открывая путь в коридор с деревянной скамьей, бегущей вдоль одной стены. Под ней выстроились резиновые сапоги больших размеров, а над ней на крючках висели куртки, тоже для взрослых, судя по виду. Он сказал:
— Это слово как будто пришло из эпохи лета любви. Хотя да, наверное, можно сказать и так: мы живем коммуной. Я бы назвал нас группой людей с общими интересами.
— Какими, если не секрет?
— Музыкальное творчество и приведение этого дома в божеский вид.
— Но не реставрация мебели? — поинтересовался Нката.
— Это просто способ заработать средства. Музыканты не зарабатывают достаточно денег, чтобы финансировать подобный проект, им нужны дополнительные источники.
Он пропустил их в коридор перед собой, захлопнул дверь, когда все вошли, и тщательно закрыл ее на ключ.
— Сюда, — сказал он и повел их в комнату, которая раньше, наверное, служила столовой, а теперь превратилась в пахнущую плесенью комбинацию чертежной, склада и офиса. Верхнюю часть стен покрывали пострадавшие от воды обои, а нижнюю половину — потрепанные деревянные панели.
Признаком офисного помещения служил компьютер. Со своего места у входа Линли разглядел, что к системному блоку идет телефонный провод.
— Мистер Робсон, — сказал Линли, — мы приехали к вам в связи с сообщением, которое вы оставили на автоответчике женщины по имени Юджиния Дэвис. Оно было оставлено четыре дня назад. В восемь часов пятнадцать минут вечера.
Стоящий рядом с Линли Нката достал свою кожаную записную книжку и механический карандаш, нажал на него, выдвигая тончайший стрежень. Робсон проследил за этим процессом, потом подошел к письменному столу, на котором лежала гора чертежей. Он провел рукой по одному из них, словно собирался изучить его повнимательнее. На сказанное Линли он ответил единственным словом:
— Да.
— Вы знаете, что три дня назад ее убили?
— Да. Знаю, — тихо произнес он, взяв в руку свернутый в трубку чертеж. Большим пальцем он поиграл с резинкой, стягивающей рулон. — Ричард сказал мне, — добавил он, поднимая глаза на Линли. — Он был у Гидеона, говорил ему об этом, и я как раз подъехал на занятие.
— Занятие?
— Я преподаю игру на скрипке. Гидеон был моим учеником с детства. Конечно, больше он не мой ученик, он ничей ученик. Но когда он не занят на записи, репетиции или гастролях, мы с ним каждый день играем по три часа.
— У меня сложилось впечатление, будто последние несколько месяцев он вообще не играет.
Робсон протянул руку, чтобы снова коснуться раскрытого чертежа, но, похоже, передумал и не закончил движение. С тяжелым вздохом он произнес:
— Присаживайтесь, инспектор. И вы тоже, констебль. — Он повернулся к детективам лицом. — В ситуации, которая сложилась сейчас в жизни Гидеона, очень важно не только сохранять видимость, что все в порядке, но и вести себя так же, как будто ничего не изменилось. Поэтому я по-прежнему приезжаю к нему на наше ежедневное трехчасовое занятие, только мы не играем, а просто проводим это время вместе. Мы продолжаем надеяться, что со временем он сможет вернуться к музыке.
— Мы?
Нката поднял голову, ожидая ответа.
— Ричард и я. Это отец Гидеона.
Где-то в доме зазвучало скерцо. Дюжины энергичных нот сорвались с инструмента, похожего на клавесин, но потом вдруг сменились гобоем, а затем, столь же внезапно, флейтой. При этом громкость то усиливалась, то понижалась, а в какой-то момент в такт музыке загрохотало сразу несколько ударных инструментов. Робсон подошел к двери и плотно прикрыл ее, сказав:
— Извините. Джанет просто с ума сходит от синтезатора. Она вообще восхищается всем, что может делать компьютерный чип.
— А вы? — спросил Линли.
— У меня нет денег на синтезатор.
— Я имел в виду компьютерные чипы, мистер Робсон. Вы пользуетесь этим компьютером? Я вижу, к нему подходит телефонный шнур.
Взгляд Робсона метнулся к компьютеру. Он пересек комнату и уселся на стул, который выдвинул из-под листа фанеры, служившего крышкой стола. Тогда Линли и Нката тоже сели, раскрыв два складных металлических стула, и вместе с Робсоном образовали треугольник перед монитором.
— Мы все им пользуемся, — сказал Робсон.
— Электронная почта? Чаты? Поиск в Сети?
— Я в основном пользуюсь электронной почтой. У меня в Лос-Анджелесе сестра. В Бирмингеме брат. У родителей дом в Коста-дель-Соль. С электронной почтой нам легко поддерживать связь.
— А какой у вас адрес?
— А что?
— Просто любопытно, — ответил Линли.
Робсон с озадаченным лицом продиктовал адрес. А Линли услышал то, что ожидал услышать с того момента, как увидел в комнате компьютер. Сетевое имя Робсона было Jete, и такой же соответственно была первая часть электронного адреса.
— Похоже, с Юджинией Дэвис у вас связаны сильные переживания, — сказал он скрипачу. — Ваше сообщение на автоответчике было весьма эмоциональным, и последнее письмо, которое вы послали ей по электронной почте, тоже полно чувств. «Мне необходимо снова увидеть тебя, Юджиния». «Умоляю». Вы с ней были в ссоре?
Робсон, сидевший на вращающемся стуле, отвернулся от полицейских и уставился на пустой экран, словно надеялся увидеть там свое последнее письмо Юджинии Дэвис.
— Вы все проверяете. Конечно. Я понимаю, — сказал он словно самому себе. И продолжил нормальным тоном: — Мы расстались с ней в плохих отношениях. Я сказал кое-что такое, что… — Он вынул из кармана носовой платок и прижал ко лбу, на котором проступили капли пота. — Я надеялся, что у меня будет возможность принести извинения. Мы всегда надеемся на это. Даже когда я уезжал из ресторана — а я был в бешеной ярости, признаю, — у меня не было мыслей вроде: «Ну все, я навсегда покончил с этим, она слепая глупая корова, и больше о ней ни слова». На самом деле я думал совсем другое: «О боже, она выглядит больной, совсем похудела, почему она не хочет понять, что это значит, ради всего святого».
— И что это значит? — спросил Линли.
— То, что она приняла для себя решение, вот что, и, вероятно, ей оно казалось весьма разумным. Но тело ее протестовало против такого решения, которое… я не знаю… Наверное, это ее душа говорила Юджинии, что надо остановиться, надо перестать нести это бремя. Да, в ней чувствовался мятеж. Поверьте мне, он был виден в ней. Дело не в том, что она махнула на себя рукой. Это случилось много лет назад. Она была очень симпатичной, но, увидев ее сейчас, особенно в последние несколько лет, трудно себе представить, что когда-то на улице мужчины замедляли шаг при виде ее.
— Какое решение она приняла, мистер Робсон? — спросил Линли, пока Нката чесал голову, стараясь скрыть нетерпение.
Вместо ответа Робсон сказал:
— Пойдемте со мной. Хочу показать вам кое-что.
Он вывел их из дома в сад той же кирпичной дорожкой и направился к постройке, про которую сказал ранее, что там у них мастерская по реставрации мебели.
Внутри строение состояло из одного большого помещения; вдоль стен громоздились старинные предметы мебели на разных стадиях восстановления. Резко пахло опилками, скипидаром и морилкой, на всех предметах тонким покрывалом лежала патина пыли, порожденная частым шлифованием. Грязный пол был исчерчен цепочками шагов, особенно густо в одном направлении: от верстака, на котором поблескивали маслом начищенные инструменты, к отшлифованному до голого ореха трехногому гардеробу, устало покосившемуся в ожидании следующей стадии омоложения.
— Вот каково мое предположение, — сказал Робсон. — А вы мне скажете, насколько оно соответствует действительности. Я сделал для нее гардероб. Он был из вишневого дерева. Первый класс. Красивый. Такой не каждый день увидишь. Еще я делал ей комод, начала восемнадцатого века. Дуб. И тумбу под мойку. Викторианского периода. Черного дерева с мраморным верхом. Одна из ручек на ящичках потерлась, но менять ее не хотелось, потому что в таком виде у комода проявлялась какая- то индивидуальность, история, что ли. Дольше всего пришлось заниматься гардеробом, но ведь не станешь заниматься реставрацией лишь потому, что вещь старая и в таком виде больше служить не может. Нет, тебе просто хочется восстановить ее. То есть у меня ушло шесть месяцев, прежде чем гардероб стал выглядеть так, как мне хотелось, и никому из них, — он кивнул на дом, указывая на своих единомышленников, — никому из них не нравилось, что я работаю над чем-то, что не принесет нам прибыли.
Линли нахмурился, видя, что разговорчивость Робсона грозит окончательно запутать их, нагромоздив горы информации, в которых и сам Робсон не разберется. А сидеть здесь целый день они тоже не могут. Поэтому он остановил музыканта:
— Вы поссорились с миссис Дэвис из-за принятого ею решения. Но я не думаю, что это решение касалось продажи мебели, которую вы отреставрировали для нее. Я прав?
Плечи Робсона опустились, как будто он надеялся, что Линли не сможет подтвердить его подозрения. Опустив глаза на носовой платок, который все это время он сжимал в руке, Робсон спросил:
— Значит, она не оставила их себе? Не оставила ни одного из тех предметов, что я для нее сделал? Она продала их все до единого, а деньги отдала на благотворительность. Или просто отдала кому-то. Но у себя не оставила. Такой вывод я делаю из ваших слов.
— В ее коттедже в Хенли не было предметов антикварной мебели, если вы спрашиваете об этом, — ответил Линли. — Вся имеющаяся там мебель выглядит довольно… — он поискал слово, которое наиболее точно описало бы обстановку дома Юджинии Дэвис на Фрайди-стрит, — спартанской.
— Как келья монахини. Я угадал? — с горечью в голосе спросил Робсон. — Так она наказывала себя. Но этого ей было недостаточно, и она была готова пойти еще дальше.
— Куда именно? — спросил Нката.
Он бросил делать записи еще в начале тирады Робсона о реставрации мебели, но новый поворот в разговоре обещал привести к чему-то более существенному.
— Уайли, — сказал Робсон. — Владелец книжного магазина. Она встречалась с ним несколько лет, но теперь решила, что настало время…
Робсон сунул платок в карман и встал перед трехногим шкафом. На непрофессиональный взгляд Линли, этот шкаф — без одной ножки, с зияющим пустотой нутром и со следами топора в задней стенке, как будто полки из него не вынули, а вырубили, — уже нельзя было спасти.
— Она собиралась выйти за него замуж, если бы он сделал ей предложение. Она говорила, что считает — чувствует, вот ее точное слово, чувствует этой чертовой женской интуицией, — что дело к тому идет. Я пытался объяснить ей, что если мужчина за три года не соизволил хотя бы попытаться… Если за все это время он никак не проявил своих… Господи, конечно, речь не о насилии. Конечно, он не должен был прижать ее к стене и засунуть в нее свои чувства. Но хотя бы… Он даже не постарался сблизиться с ней. Не сказал, почему он этого не делал. Они просто ездили на свои пикники, о чем-то разговаривали, ездили куда-то на автобусе с толпой пенсионеров… Как я ни убеждал ее, что это ненормально, что это не настоящее… Так что если она и в самом деле решила сделать их отношения постоянными, стать его партнером по жизни, с этим проклятым… — Эмоции обессилили Робсона. Глаза его покраснели. — Но наверное, именно этого она и хотела. Согласиться на совместную жизнь с человеком, который в принципе не способен дать ей всего, то есть того, что дает женщине мужчина, когда любит ее.
На протяжении всего этого горестного монолога Линли внимательно наблюдал за Робсоном. На некрасивом лице музыканта морщины выгравировали историю его несчастной любви.
— Когда вы в последний раз видели миссис Дэвис?
— Две недели назад. В четверг.
— Где?
— В Марлоу. Ресторан «Лебедь и три розы». Сразу за городом.
— И больше вы с ней не встречались? Не говорили с ней по телефону?
— Звонил ей два раза. Я пытался… Я слишком резко отреагировал на то, что она рассказала мне про Уайли, и понимал это. Хотел как-то исправить дело, извиниться, может быть. Но вышло еще хуже, потому что я не мог не поднимать этот вопрос снова и снова, вопрос о том, что если за три года этот майор ни разу даже не… Но она не хотела меня слушать. Не хотела понимать. Только повторяла: «Он хороший человек, Рафаэль, и время уже настало».
— Для чего?
Робсон, похоже, не слышал вопроса Нкаты, потому что продолжал говорить, так, будто он — молчаливый Сирано, который долго ждал возможности излить душу.
— Я не спорил с тем, что время настало. Она наказывала себя долгие годы. В тюрьме она не сидела, но сделала все, чтобы ее жизнь ничем не отличалась от заключения. Так и жила в одном шаге от одиночной камеры, во всем себе отказывая, окружая себя людьми, с которыми не имела ничего общего, всегда вызываясь делать то, чего никто делать не хотел. И все это для того, чтобы платить, платить и платить.
— За что?
Нката давно уже встал со стула и делал свои пометки, стоя у двери, как можно ближе к выходу, очевидно чтобы свести к минимуму контакт шерстяного угольно-черного костюма с пылью, висящей в воздухе мастерской. Но теперь он придвинулся ближе к Робсону и поглядел на Линли, который жестом показал, что не надо перебивать скрипача, пусть тот закончит в своем темпе. Их молчание помогало Робсону разговориться, тогда как молчание Робсона давало полицейским дополнительную информацию и, следовательно, тоже было полезным. Наконец Робсон заговорил снова:
— Когда Соня родилась, Юджиния не почувствовала к ней немедленно той любви, какую хотела чувствовать. Сначала она была просто обессилена, потому что роды проходили очень тяжело и все, чего ей хотелось, — это поскорее оправиться от них. Это нельзя назвать противоестественным желанием, особенно когда женщина рожает так долго — тридцать часов — и у нее не остается сил даже на то, чтобы обнять малютку. Это не грех.
— Не могу не согласиться, — кивнул Линли.
— И вообще поначалу было неясно, что с малышкой. Да, конечно, какие-то признаки были, но все думали, что это последствия тяжелых родов. Соня не выскочила на свет вся розовая и идеальная, как птичка в голливудской постановке. Поэтому доктора ничего не знали до тех пор, пока не провели обследование, и тогда… Боже мой, да любого человека такая новость повергла бы в шок. Любому человеку пришлось бы как-то привыкать к этому, на что требуется время. Но она, Юджиния, думала, что должна была вести себя по-другому. Она думала, что должна была сразу же полюбить Соню, чувствовать себя борцом, иметь готовые планы о том, как заботиться о ней, знать, что делать и чего ожидать, знать, как жить. А не сумев всего этого, она возненавидела себя. Семья не очень-то помогала ей принять малышку как есть, особенно отец Ричарда, этот сумасшедший мерзавец, который ждал от них еще одного вундеркинда, а получил совсем обратное… На Юджинию свалилось сразу столько всего: Сонины проблемы со здоровьем, потребности Гидеона, которые росли день ото дня — а чего еще ожидать от вундеркинда? — приступы безумного Джека, вторая неудача Ричарда…
— Вторая неудача? — переспросил Линли.
— Второй неполноценный ребенок, представляете? У него был еще один, от первого брака, с таким же диагнозом, кажется. А тут родился и второй… Всем было крайне тяжело, но Юджиния не хотела понять, что это нормально — поначалу чувствовать отчаяние, проклинать Бога, то есть делать все, что помогает нам пережить трудности. Вместо этого она получила весточку от своего отца, с которым долго не общалась. «Это Господь говорит с нами. В Его послании нет загадки. Чтобы разобрать Его почерк, всмотрись в свою душу и в свое сознание, Юджиния». Вот что он написал ей, представляете? Вот каким было его благословение и утешение в связи с рождением несчастной малышки. Как будто дитя было наказанием свыше. И что самое ужасное, ей даже не с кем было поговорить о своих чувствах! Да, она общалась с одной монахиней, но та говорила о Божьей воле, о том, что все было предопределено и что Юджиния должна понять это и принять, не гневаться, а горевать об этом, изведать всю меру своего отчаяния, а потом просто вернуться к обычной жизни. А когда Сони не стало, притом таким страшным образом… Мне почему-то кажется, что у Юджинии были мгновения, когда она могла подумать что-нибудь вроде: «Лучше ей умереть, чем так жить, среди врачей, от операции к операции; то легкие отказывают, то сердце едва бьется, то желудок не работает, то уши не слышат, и даже покакать толком не может… Уж лучше ей умереть». И вдруг Соня действительно умерла. Как будто кто-то услышал желание Юджинии и исполнил его, хотя это было не настоящее желание, а всего лишь выражение сиюминутного отчаяния. Так что она могла чувствовать, кроме вины? И что ей оставалось делать во искупление этой вины, как не отказывать себе во всем, что стало бы для нее утешением и облегчением?
— Пока на сцене не появился майор Уайли, — вставил Линли.
— Да, пока не появился Уайли, — эхом откликнулся Робсон. — Он олицетворял для нее новое начало. То есть это она так думала и так говорила мне.
— Но вы не согласились с этим.
— Я считал, что он бы стал просто иной формой добровольного заключения. Еще худшей, чем раньше, потому что это происходило бы под видом чего-то нового.
— И вы поспорили из-за этого.
— А потом я хотел извиниться, — поспешно добавил Робсон. — Я отчаянно хотел извиниться — вы понимаете? — ведь между нами были долгие годы дружбы, между нами двумя, Юджинией и мною, и я не мог просто выбросить их в канаву из-за какого-то Уайли. Я хотел, чтобы она это знала. Вот и все. Как бы это ни выглядело в глазах других.
Линли сопоставил рассказ скрипача с тем, что услышал от Гидеона и Ричарда Дэвиса.
— Она прервала всякое общение со своей семьей двадцать лет назад, но с вами тем не менее встречалась? Вы прежде были любовниками, мистер Робсон?
Лицо Робсона вспыхнуло; пятнистый румянец только сильнее подчеркнул плохое состояние его кожи.
— Мы виделись дважды в месяц, — ответил он.
— Где?
— В Лондоне. В пригородах. Там, где она скажет. Ей хотелось знать новости о Гидеоне, и я обеспечивал ее ими. Наши отношения этим и ограничивались.
Пабы и гостиницы в ее дневнике, думал Линли. Дважды в месяц. Но что-то здесь не сходится. Ее встречи с Робсоном не вписывались в схему жизненного пути Юджинии Дэвис, нарисованную самим Робсоном. Если она всячески наказывала себя за грех человеческого отчаяния, за невысказанное желание — столь ужасным образом исполненное — быть избавленной от тяжких забот о болезненной дочери, то почему она позволяла себе узнавать новости о жизни сына, новости, которые могли служить ей утешением, могли поддерживать хотя бы одностороннюю связь с семьей? Разве не отказала бы она себе в этом в первую очередь?
В этой мозаике не хватает важного фрагмента, заключил Линли. Инстинкты детектива подсказывали ему, что Рафаэль Робсон отлично знает, каков этот недостающий фрагмент.
— Из вашего рассказа, мистер Робсон, я могу понять большую часть ее поступков, но не все. Почему она отказалась обжаться с семьей, но продолжала общаться с вами?
— Как я уже говорил, таким образом она наказывала себя.
— За то, о чем однажды подумала, но чего не делала?
Казалось бы, ответ на этот простой вопрос не должен был вызвать затруднений у Рафаэля Робсона. «Да» или «нет». Он знал погибшую женщину десятки лет. Он постоянно виделся и разговаривал с ней. Но Робсон ответил не сразу. Он взял со стойки с инструментом рубанок и углубился в его изучение, ощупывая каждую деталь тонкими и сильными пальцами музыканта.
— Мистер Робсон? — напомнил ему о себе Линли.
Робсон перешел через комнату к окну, так плотно покрытому пылью, что сквозь него почти ничего не было видно.
— Это она уволила ее, — сказал он наконец. — Это было решение Юджинии. И оно стало началом всего. Вот за что она винила себя.
Нката поднял голову от записной книжки.
— Вы говорите про Катю Вольф?
— Юджиния первой сказала, что немецкая девушка должна покинуть их дом. Если бы она не приняла такого решения… если бы они не поругались… — Робсон вяло развел руками. — Мы не можем заново прожить какой-то момент из нашей жизни. Не можем вернуть сказанное и не можем переделать сделанное. Мы можем лишь вымести осколки нашей жизни, которую сами же и разбили.
Все это верно, думал Линли, но общие положения, сколь угодно мудрые, не приблизят их к истине ни на дюйм. Поэтому он попросил скрипача:
— Расскажите нам, пожалуйста, о днях перед самым убийством Сони Дэвис. То, как вы их запомнили, мистер Робсон.
— Зачем? Какое отношение это имеет…
— Прошу вас, сделайте мне такое одолжение.
— Особо и рассказывать-то нечего. Все это довольно некрасиво. Немка забеременела от кого-то и чувствовала себя отвратительно. Ее мучила тошнота по утрам, а иногда днем и даже вечером. Соне требовалось безотрывное внимание почти круглые сутки, но Катя не могла ей дать этого. Она старалась, бог свидетель, но чем дальше, тем сильнее она слабела. Она не высыпалась. Не могла есть, потому что все извергалось обратно. По ночам ей приходилось нянчиться с Соней, и она пыталась урвать сколько-нибудь сна хотя бы днем. Но если она спала, то, значит, не выполняла своих обязанностей. Это случалось все чаще и чаще, и наконец Юджиния сказала, что увольняет ее. После этого Катя не выдержала. Однажды вечером Соня раскапризничалась сильнее обычного. И все.
— Вы давали показания в суде? — спросил Нката.
— Да, я ходил туда. И давал показания.
— Против нее?
— Я говорил только то, что знал, что видел, что слышал.
— На руку обвинению?
— В результате получилось, что да.
Робсон переступил с ноги на ногу в ожидании следующего вопроса, переводя взгляд с Линли на неутомимо строчащего Нкату и обратно. Линли ничего не говорил, молчание затягивалось, И тогда Робсон продолжил:
— Я почти ничего не видел. Мы с Гидеоном занимались музыкой, вдруг из ванной комнаты раздался Катин вопль, и только тогда я узнал, что что-то случилось. Со всех концов дома примчались люди, Юджиния стала вызывать «скорую помощь», Ричард пытался делать искусственное дыхание.
— А вину возложили на Катю Вольф, — подал голос Нката.
— Сначала наступил такой хаос, что некогда было искать виноватых, — ответил Робсон. — Катя кричала не переставая, что она не оставляла малышку одну, так что создавалось впечатление, будто у ребенка случился какой-то приступ и она умерла в одно мгновение, когда Катя отвернулась, например, за полотенцем. Ну, или что-то в таком роде. Потом Катя сказала, что звонила по телефону в течение минуты или двух, но Кэти Ваддингтон не подтвердила ее слов. Затем были получены результаты вскрытия. Стало ясно, как умерла Соня, и еще обнаружились следы более ранних… повреждений, о которых никто не знал и…
Он снова развел руками, словно говоря: «Остальное вы знаете».
Линли спросил:
— Известно ли вам, мистер Робсон, что Катя Вольф вышла из тюрьмы? Она не пыталась с вами связаться?
Робсон пожал плечами.
— Не представляю, зачем бы ей это понадобилось. Нам вроде не о чем разговаривать.
— Может, ее цель вовсе не поговорить с вами, — заметил Нката.
Робсон вопросительно уставился на полицейских.
— Вы думаете, это она могла убить Юджинию?
— Вчера ночью подобным же образом был сбит машиной по лицейский, который расследовал убийство Сони Дэвис, — сообщил Линли.
— Господи!
— Мы полагаем, что все, кто связан с этим делом, должны проявлять осторожность, пока мы не выясним, что произошло с миссис Дэвис, — сказал Линли. — Кстати, по утверждению майора Уайли, она собиралась что-то рассказать ему. Нет ли у вас каких-нибудь предположений насчет этого?
— Никаких, — ответил Робсон, качая головой, но его ответ прозвучал слишком быстро, на взгляд Линли. Видимо, поняв, что эта поспешность раскрывает больше, чем слова, Робсон постарался исправить ситуацию: — Если и было что-то, что она хотела рассказать майору, то мне она об этом не говорила. Ну, вы понимаете, инспектор.
Линли не понимал. По крайней мере, не понимал, что именно, по мнению Робсона, он должен понять. Зато он отлично понимал, когда человек что-то скрывает.
— Я уверен, что, будучи близким другом миссис Дэвис, вы могли что-то такое слышать из ее уст, мистер Робсон, просто это пока не пришло вам в голову. Если вы еще раз обдумаете ваши последние встречи и особенно последнюю, когда вы поссорились с ней, то вам наверняка припомнится какая-нибудь случайно оброненная фраза, из которой нам станет ясно, в чем миссис Дэвис хотела признаться майору Уайли.
— Да нет, ничего такого не припоминаю. В самом деле. Мне нечего сказать…
Линли настаивал:
— Если то, что она хотела открыть майору Уайли, стало причиной ее убийства — а такую возможность исключать нельзя, — то все, что вы сумеете припомнить, окажется принципиально важным для расследования дела.
— Ну, наверное, она хотела, чтобы он узнал о Сониной гибели и о том, что к этому привело. Хотела рассказать, почему она оставила Ричарда и Гидеона. Возможно, она чувствовала, что должна получить его прощение за все, что сделала, прежде чем они смогут продвинуться в своих отношениях.
— Это было на нее похоже? — спросил Линли. — Я имею в виду ее желание признаться в своих грехах до того, как связывать себя более тесными отношениями.
— Да, — сказал Робсон, и на сей раз его ответ прозвучал искренне. — Исповедание — это абсолютно в духе Юджинии.
Линли кивнул и решил, что можно заканчивать. Часть из всего этого вписывалась в общую картину, но Линли не упустил из внимания один простой факт: Робсон высказывал свои предположения, исходя из того, что майор Уайли ничего не знал о Соне Дэвис и обстоятельствах ее смерти. Действительно, двадцать лет назад майор находился в Африке, но об этом факте Линли и Нката Робсону не говорили.
Но если Робсон знал об этом, то, вероятно, он знал и что-то еще. И что бы это ни было, Линли мог бы поспорить, что оно-то и привело к смерти в Западном Хэмпстеде.
2010-07-19 18:44 Читать похожую статью
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © Помощь студентам
    Образовательные документы для студентов.